ЮМОР НЕ ПО НОТАМ Как композитор Сергей Прокофьев «напугал» чиновников сонатой, похожей на ураган

— Сергей Сергеевич, что это было?! Вы же пишете для советского человека, а у вас в финале рояль грохочет так, будто на фабрике обрушился цех станков с ЧПУ! — бледнел председатель Союза композиторов, вытирая пот со лба платком. Прокофьев, скрестив руки на груди и невозмутимо поправляя пенсне, только хитро прищурился: — Голубчик, жизнь сейчас бурная. Если не грохотать сегодня, завтра вас самих переедет паровоз. Но что же заставило гениального классика довести партийных цензоров до нервного тика? Предыстория: Эпоха больших ожиданий Дело было в разгар 1940-х годов. Страна жила в тяжелейшем напряжении, и от официальных советских композиторов требовалось одно: писать понятно, светло, патриотично и обязательно так, чтобы рабочий у станка или колхозница на поле радостно подпевали. Сергей Прокофьев, вернувшийся из эмиграции, был признанным гением, но его новаторский музыкальный язык всегда немного пугал партийных чиновников своей дерзостью, рваными ритмами и железным грохотом аккордов. Прокофьев как раз заканчивал свою знаменитую Седьмую сонату — произведение невероятной мощи, нерва и стремительности. Перед официальной премьерой в Москве положено было показать ноты худсовету. Сама шутка: Музыкальный кошмар бюрократа Прокофьев сел за рояль в небольшой, душной комнате Союза композиторов. За длинным столом сидела комиссия из пяти строгих мужчин в серых костюмах — идеологических стражей советской музыки. — Ну-с, покажите нам первую часть, Сергей Сергеевич. Что-то лирическое, надеюсь? — мягко, но с угрозой спросил главный чиновник. Прокофьев ничего не ответил. Он молча окинул их взглядом, словно полководец перед атакой, и обрушил руки на клавиатуру. То, что полилось из-под его пальцев, меньше всего напоминало успокаивающую мелодию. Это был настоящий звуковой шторм. Аккорды били как молоты по наковальне, левая рука вела бешеный, механический, маршевый ритм, а правая выписывала дикие, ломаные гармонии. Музыка звучала так, будто поезд сошел с рельсов, мчится сквозь бурю, круша все на своем пути, и при этом отчаянно хохочет. Лица членов комиссии начали стремительно меняться. Первый ряд чиновников вжался в стулья. Один из них зажал уши руками, другой уронил карандаш, а председатель выпучил глаза так, будто в комнату только что влетел снаряд. Прокофьев играл с сумасшедшим азартом, раскачиваясь в такт грохочущему инструменту, и с каждым тактом прибавлял темп. Казалось, рояль под ним сейчас просто развалится на щепки. В кульминации финала Прокофьев ударил по последним аккордам с такой силой, что струны инструмента взвизгнули, и в наступившей зловещей тишине повис густой гул. Несколько секунд в комнате царила абсолютная мертвая тишина. Чиновники сидели бледные, потные и оглушенные. Наконец, председатель, дрожащим пальцем поправляя очки, выдавил из себя: — Сергей Сергеевич... но это же... это же форменный хаос! Где здесь светлое завтра? Где гармония социалистического труда? Это же звучит как крушение поезда! Прокофьев с невинным, ангельским выражением лица повернулся на табурете, сложил ладони домиком и громко ответил: — Дорогой мой, какое крушение? Это же утренняя побудка! Просто у каждого время просыпается по-своему. Кто-то под петухов, а кто-то — под паровозный гудок. Не будьте занудами! Финал истории Комиссия была в шоке, но запретить Седьмую сонату Прокофьева они не посмели — статус гения и мировой авторитет композитора защищали его лучше любой брони. Более того, произведение мгновенно стало шедевром мировой музыки и принесло автору Сталинскую премию. С тех пор в музыкальных кругах ходила шутка, что Прокофьев был единственным человеком в СССР, который мог заставить чиновников слушать звуки апокалипсиса и заставлять их улыбаться от страха.